(no subject)

У крабушек, с так называемой "супергеройской" тематикой определились ещё до модных ныне "Пацанов".


Я – Михайлов, но я не Стас.
Я - Михайлов, я – Фантомас!
У меня на лице, все, скрывая от глаз,
Розоватая маска лежит пузырясь
Я по миру большими шагами хожу.
Я большое ведёрко руками держу.
Я в ведёрке  большое морожное пру;
 И морожное это я рожею жру.
И вот так регулярно спасаю я мир:
Оттого я у этого мира – кумир!
Это всё потому, что я супергерой!
Потому преклоняется мир предо мной!
Потому на лице, всё, скрывая от глаз,
Шоколадная маска лежит пузырясь.

Мой комментарий к записи «Русь хтоническая: синдром доцента Соколова» от haile_rastafari

Неуч он... Мда, Надо понимать, Вы, любезнейший , имеете опыт в распиле людей, с которыми у Вас были близкие отношения?

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

ВЗАПРАВДАШНЯЯ ОКАЗИЯ С КЛЮЙНЕРОМ

ВЗАПРАВДАШНЯЯ ОКАЗИЯ С КЛЮЙНЕРОМ

           Клюйнер некогда ушедши, был делища свои обстряпывать, да и напился в гостях. И уж как-то вдруг пропал…

           …Слышит только – сверчок   в урне среди мусора поёт. Глянул Клюйнер в урну, кругом глядит, а стоит-то он во Владимире, а рядом вокзал автобусный. Тем временем на часах уже полчетвёртого утра натикало. Подходит Клюйнер к дорожным рабочим, что на асфальте оранжево копошатся и – «Что это за город?» - спрашивает. А ему один и отвечает: «В Монте-Карло», и ржёт довольный. А другой, сердобольный, ему: «Да в Купчино ты, Питер это!». Обрадовался Клюйнер, хоть что-то прояснилось, только ведь в ближайшие шесть часов непременно должен он был, необходимо, как-то экзистировать, а меж тем никакого отражения этой экзистенции в его настоящем бытийствовании и следа нет. И одёжа на нём чистая – не валялся нигде, стало быть, часишки тоже не свистнули, даже глазища сквозь стекляшки виднеются. Мешок всего только и пропал. А там – тапки, непригляднейшего, надо сказать, вида и зонтик старый. Почесал Клюйнер затылок, торговку в ларьке растолкал, дорогу расспросил   и пошёл в давешние гости ночёвку досыпать.

           А в очереди соседка рассказывала, что мужнего-то брата деверя свояченица во Владимире задремала, было на автовокзале, на посту, и мнится ей как мимо неё шасть субъектик субтильненький, мешком-то целлофановым – сверк, да шмыг в туалет за так просто, а туалет-то ПлАтнЫй!!! «А ну, как насрёт на халяву и смоется, не заплатив! Убирайся там потом за ентими тилигентами забеЗплатно», - швабру схватила и давай в туалет ломиться. А там, прям посередине - куча большущая наложена и мух над ней такое обильное коловращение, что и шагу ступить невозможно, того, и гляди, как засосёт туда, да и по всем закоулкам и размажет. Иж жужжат, что твоя трансформаторная будка; а везде, где мухи на стенки садятся – всё из кучи узорами расписано, всё текст, всё – текст, – места живого нет!

           Тут она как заверещит, и ну – за ним, привиделось ей, значит, что мелькнул субъектишко – то за углом. Выбегает она – а там нет никого… И тишина такая, нехорошая. Слышит она вдруг сзади щелчки. Это на третьем ярусе ячейка камеры хранения открылась и оттуда задом наперёд бабка в галошах вылезает – и на пол – шмяк!   Руку за спиной держит и щёлкает там, а стекляшками на свояченицу – луп-луп. А в другой – клюку держит, то есть не держит, а она у неё из рукава торчит крюком вперёд; и всё дальше и дальше вылезает. «А как там поживает наша подколенная чашечка?», - говорит бабка скрипуче; и давай эдак всё боком к ней приближаться, и проворно так, а клюкой – то всё под коленку зацепить, шельма, метит. Обуял тут свояченицу страх, пустилась она, было, бежать, да в тюре какой – то скользкой растянулась. Насилу глупая баба ноги унесла!.. А когда её, наконец, с милиционерами нашли, то никакой бабки там уже не было.

           В журнале одном иностранном такое написано было: вышел в Монте-Карло из казино Деррида – старый сифард. Трюфелями он там на гонорары за тексты обтрескался. Бонтонно там у них с гонорарами. Идёт он, стало быть, икает. Вдруг, слышит – щёлкает что-то сзади. Оглянулся – нет никого. Дальше идёт, икает. Тут сзади – «Comment votre rotule poplité va-t-elle?»[1] . Оборачивается он, а там – бабка. Стоит, с ноги на ногу раскачивается, свингует, значит. Руку – то за спиной держит и щёлкает там всё как-то, а, самое главное, эдак боком, боком, к нему норовит. Струхнул тут Дуррида: «Qu'est-que c'est que ça[2] - лепечет. А бабка на это лишь стекляшками лупливыми таращится. Смотрит Деррида, а у бабки из рукава клешня вылезает, большая такая, красная. Ими – то она и щёлкает. Совсем тут Дерриде плохо стало… Собрался он было бежать, да только тут его:

                       ХВАТЬ!!! ХВАТЬ!!!

           А слышно было потом лишь: «Aujourd'hui, c'est beaucoup mieux!».[3] Так и пропал Деррида… Долго его, потом, полиция по Парижу с собаками разыскивала. Сто лет бы ещё так искали, да жалоба в полицию пришла, а там про то место – то всё и прописано. Приходят туда полицейские и видят: стоит взамен давешнего Дерриды paquet de celophan,[4] а в нём – тапки непригляднейшего, надо сказать, вида и зонтик старый с крюковатой рукояткой. Об этот зонтик уже множество французишек коленками поспотыкалось – цельная куча их тут друг на друге копошится и мушищ над ними коловращение



[1] А как там поживает наша подколенная чашечка? (фр.)

[2] Что, что такое? (фр.)

[3] Сегодня уже намного лучше! (фр.)

[4] Целлофановый мешок   (фр.)

ВСАМДЕЛЕШНЕЕ СООБЩЕНИЕ О КОЗЬИХ МОРДАХ

ВСАМДЕЛЕШНЕЕ СООБЩЕНИЕ О КОЗЬИХ МОРДАХ

Шотцы давеча Амфрулиний по разным надобностям , разговоры греческие разговаривать. Вдруг видит – розовеет на снегу серовато что-то белое. «Ну, – думает – ворона белая сдохла» - чайка, по-вашему. Обрадовался… Как ближе – то глядит, а там морда козья с шеи ошмётком!..
Другой год Амфрулиний на службе шасть с метлой, ан глядь – козья морда (и челюсть обглодана). Он – то хвать её за рога и в УЧАСТОК, в бачок, значит, на помойку. А ты не балуй!.. Валяется на снегу, чернеет, а тут культура кругом, персоны ходють.
«Ай», - махнул Амфрулиний рукой, нету на него теперь такого закону, чтоб козьих морд за рога хватать. Да и культуры тут никакой нет – пьянь одна. И мимо мусоропроводов какают.
А что до ортуса сих козьих морд, так про то доподлинно ничего неизвестно, не иначе как сатанюги приволокли. Чёрные – то сатанюги чёрную морду, а белые – белую притащили, поелику в нашей местности козьим мордам ни под каким видом водиться не дозволено.
Отсюда – мораль: служи исправно, начальство слушайся, что попало, не бери, за квартиру плати аккуратно, а самое главное – на мороженное и смотреть не моги – БЛУД ЭТО!!!

Тряпушка

Руководствуясь желанием, хоть как то сохранить крабью литературу, о сохранности которой авторы совершенно не заботились, издательство «Сент-Клю» выпустило сборник «Тряпушка».

Само понятие «Тряпушка» в среде крабушек довольно примечательное. Когда один крабушка интересуется у другого насчет тряпушки, этот другой не может сказать в ответ, что мол нет ничего такого нет, ибо mauvais ton. А должен предоставить что-нибудь интеллигибельное или сенсибельное.

Было заявлено три автора – братья керосиновы и Пафнутий, скрывающийся за псевдонимом Четвёртое декабря. Но последний как всегда не поспел, потому его произведений в сборнике нет.
Керосиновы представлены прозой и поэзией
В качестве прозы представлен рассказ «Тьма которая вверх по лестнице» (был американский фильм с подобным названием, который ни чем с рассказом не связан и автору до последнего времени известен не был) история такова : В школе у Пафнутия был то ли конкурс, то ли олимпиада по литературе, не который он что-то романтичное написал. Поскольку понятие о романтике у него было как у кисейной барышни то получилось, девушка в белом платье попала под карету, болела, страдала и даже ходила под себя. Написанное завернули и дали вторую попытку. Тут то, томящийся бездельем Амфрулиний предложил свои услуги в написании рассказа об убийстве Клюйнера. Надо ли продолжать, чем кончилось дело?!...
Рассказик написан как и многие керосиновские вещи краденными фиолетовыми чернилами, предназначенными быть вылитыми в пяточковый разменник тогдашнего метрополитена, точнее в тот лоток, куда падали пяти копеечные монеты. Должен был публиковаться совершенно порочный и клинический «БУ-бу» но дело до этого так и не дошло.

ТЬМА, КОТОРАЯ ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ


Вы слышали, как цокает его кошка? Он подкармливал обмызками сосисок с десяток подобных тварей. Всегда шаркая, он добирался до помойного бачка и оставлял это дерьмо на его засаленной крышке. Так бывало всегда, когда я слышал Её. Он был худ, узловат, сутул и крайне неуклюж. На нём всегда были толстенные стекляшки в кремовой оправе. За ними всегда виднелась рыхлая, ноздреватая розовая кожа. Его глаза ни черта не видели, но она всегда что-то чувствовала. Там, в темноте, что вверх по лестнице. Я боялся её так же, как тогда, когда слышал Ту.
Его рот всегда судорожно двигался и, выпирая слюнявой заедной губой в первый слог, выдавал:
- Кыса, кыса, кыса, кыса...
Затем он отрывисто дёргался в тусклом свете лестничного плафона и невротически скрывался в квартире. И тогда я снова слышал Её…
Я никогда Её не видел, только однажды стена вспучилась, и бугор фута в четыре с глухим утробным ворчанием прошёл под её зеленоватой поверхностью. Со звонким шлепком он исчез где-то справа.
Сейчас от него вышел бородатый тип в потёртой шубейке, они явно поссорились. Тип вызвал лифт и стал смотреть, как кубок грязных разжиревших тварей разбегается по лестнице. Он радостно швырнул в них банкой с окурками. Тот стоял за дверьми – я видел в проёме его белый нос. Его ноздри всегда обращены в темноту, ту, что вверх по лестнице. Волосатый нырнул в лифт, и тот, лязгнув челюстями, с истошным воем унёсся в преисподнюю. Минутой раньше щёлкнул замок, и дверь со скрипом медленно поглотила внимательный нос.
Я сидел в теплокоммуникациях. Я стал неотделимой их частью. Я был такой же тёплый и пыльный, да-да! На мне тоже сидела крыса, слюнявя лапками свои чёрные стекляшки, и мне хорошо было слышно Её, за некоторое время до того, как он выходил на лестницу со своим розовым паскудством. Но я был очень хорошей тёплой трубой, и они не видели меня. Я провёл их. Понятно?
Я висел целую неделю тут, в темноте, которая наверху лестницы. Заржавелый кран, засранный рыжим суриком, всегда подтекал, и тёмная жижа сочилась по пакле на двухаршинный лук и пальцы руки. На них за всё время накопился приличный слой этого дерьма.
Но Её не было у тех, кто был раньше. Даже у того… Я охотился за ним целый месяц, и, наконец, достал его трёхфутовой стрелой с одной маленькой штучкой. Это была очень хорошая маленькая штучка, сейчас таких больше не делают. Его голова глухо треснула и сделала прелестный маленький ремонт, облепив кровавой мутью все стены. У него были очень плохие стены. Поняли?
Тогда шёл дождь. Кожа кровли стала глянцевой и упругой. Моя рука долго блуждала в синих сумерках и чистых огоньках города, которые отражались в ней.
А здесь была серая въедливая пыль. Это особенно плохо, если руки потные. Я висел здесь всю вонючую неделю напролёт, как червь в гниющей плоти воздуха и тёплых труб. Я всегда боялся Её и кожу под стёклами. Я чуял, что это одно, и они тоже чувствовали что-то в темноте, которая вверх по лестнице. Но я их всё-таки провёл, да-да.
Несколько человек, подавив клопов, обитавших в асбестовом крошеве, забрали бутылки, и ушли, оставив после себя сладковатый запах. Бесплотная паутина, вообразив себя эфиром, ещё долго бесновалась в синеватом мраке.
Он начал вдруг проявлять беспокойство. Я больше не видел, чтоб он выходил к бачку. Теперь рука боязливо вываливала корм на обрывок обёртки рядом с дверью. Его кожа выглядывала из-за косяка, и сейчас я уловил в её поведении что-то беспомощное. Это был тот день, когда я Её не услышал.
Он неожиданно застукал меня, когда я вправлял суставы. Я не знаю, почему я его проворонил. Он стоял, задрав голову, и у его ног клубились те твари, которые всегда жрали розовое дерьмо. Мягко щёлкнул мениск, и его кожа сразу выкупила меня. Это было грязное дельце…
Его отбросило к стене. Очки брызнули и рассыпались по полу. Стрела вошла в переносье наискось, пригвоздив голову теменной частью к штукатурке вершках в двух от плинтуса. Кровь бесшумно покрывала пол большими тёмными пятнами. Я не знаю, как я его проворонил, но она была очень скверная эта штука, которая заставила его, вырасти как из-под земли. У него был маленький тесачок, это был очень сволочной тесачок, но я всё же провёл его. Ясно?
Его рот был залит розовой пузырящейся пакостью. Вот так он и бился, выгнувшись дугой, словно демонстрируя школярам, что такое вольты, они ведь любят такие истории. Да-да! Глаз, доселе висевший на ниточке, оторвался и теперь белел в луже крови причудливой формы. Это была дрянная форма. Она напоминала мне о том, как я слышал Её. Я быстро собрал инструмент. Я всегда быстро сматываюсь, когда обстряпаю дельце. Он уже утих, только дёргалась залитая кровянистой слизью челюсть. Наконец пасть заклинило, и прокушенный язык повис на целую милю. Его сволочные твари не разбежались. Ага! Они стояли кругом, выгнув серые спины. Один из них сделал стойку и, вытянув морду, с еле слышным влажным сипением повёл ноздрями. Наконец он нагнулся и проскрежетал своим рашпилем по липкой малиновой луже. Тело тут же исчезло под сальными спинами урчащих тварей.

* * *
Кровавая лужа вспучилась. Она быстро росла, мокрые всхлипы и чавки оглашали пространства. Образовавшиеся полости с шумом всасывали воздух из темноты – той, что наверху лестницы.
ОНА УЖЕ СОВЕРШЕННО ОФОРМИЛАСЬ. Около четырёх футов в холке, она потряхивала кремнистой шерстью. Единственный глаз, сияющий, как новенький пятицентовик высвечивал тьму – ту, что вверх по лестнице. Вдруг она с рёвом кинулась вверх, выбивая гулкую дробь по каменным ступенькам. За нею остались только помятые перила и пропасть, куда упало тело жертвы.
Он уходил, петляя в лунном свете. Его лицо и руки вздулись от кислотных заноз и превратились в кровавое месиво. Она настигала его верхами, ощерив четыре ряда зубов, окаймлённой розовой ноздреватой кожей. Вот такие дела. Так вы слышали когда-нибудь, как цокает его кошка?

Крабабабл

Редакция выносит на суд благосклонных читателей одно из центральных произведений крабьей литературы именуемой условно, по причине забвенияи ее авторами оригинального длинного названия, «Крабобаблом» или крабьей библией . Писалась она в конце 80-х Ключенцием и Пафнутием после их поездки на Тамбовщину. Керосиновы в создании не участвовали, поскольку на Тамбовщину не ездили и духом не прониклись, хотя с другой стороны следовало их привлечь, чтобы уравновесить Пафнутьевские сальности, грозящие превратить роман в сплошную порнографию.
Сюжет романа (не без влияния Радищева )состоит из описания путешествия двух героев : отставного, сильно пьющего гвардейского писаря Ключенция Семинипентова-Столбницкого и звонаря центрального колокла Новодевичьевого монастря Пафнутия, который едет за наследством в Тамбов к умирающему дядюшке. По дороге они встречаются с гусаром Баргомузниковым , кофейной барышней и прочими персонажами претерпевая различные коллизии. Роман должен был заканчиваться апокалиптически – дядюшка помер и наследство досталось родственничкам Пафнутия и наступила новая эра.
Страница «Крабабабла.


В настоящее время роман представляет собой корпус рукописей, которые подлежат расшифровке. Настоящяя публикация знакомит читателей несколькими страницами вновь обретенного текста.
КРАБАБАБЛ

…Я перехитрю всех своих родственников. На все деньги (а их будет очень много) купим водки, погрузим её в вагон и поедем в Петербург. И лишь мы уедем, тётушка даст телеграмму всем племянничкам, тестям и свекровкам: «Мол, приезжайте, вороньё чёрное – делите наследство». Тут-то они слетятся. А тетушка и кинет им скомканную пятирублёвую кредитку: « Берите, грызите, деритесь! Это всё, что от покойного осталось, всё его наследство». А про нас с тобой, Ключенций, никто и не узнает. Мы будем уже далеко. Мы такие поминки по дядюшке устроим, какие ни одному фараону не устраивали. И всю дорогу от Тамбова до Петербурга мы будем пить, пить, пить… Ты только вдумайся: целый вагон водки. А как приедем мы на Николаевской вокзал, то проводники вынесут нас на перрон и положат мордой в грязь. Так пролежим мы с тобой три дня и три года. Но настанет день, прекрасный день, когда мы поднимемся, отряхнём с себя пыль и начнём жизнь сызнова. И ни один день нашей жизни не будет потерян зря. И все наши помыслы и устремления будут чисты, и направлены лишь на то, чтобы нести добро людям и на борьбу с внешними и внутренними врагами. (И пусть мне не говорят, что наш поступок, когда мы ограбили покойника – некрасив!)
- Браво, мой друг, браво – воскликнул Ключенций, по щеке его прокатилась непрошенная слеза, и он страстно бросился пожимать мне руки.
- А что, и Герасимовна с нами? – спросил, поглаживая шершавой ладонью дамскую ножку, Баргамузников.
- С кем имею честь? – свирепо рявкнул Баргамузников.
Ключенций оторопело на него посмотрел и отбарабанил:
- Отставной подпрапорщик Его Императорского Величества лейб-гвардии Преображенского полка Ключенций Семинипентов – Столбницкий к вашим услугам!
- А я прапорщик АБВГДЕЁЖЗИКЛМН…Яйского гусарского полка Баргамузников, к вашим услугам – сказал наш сосед и отдал честь, но тут же отдёрнул руку – извините, вы подпрапорщик, а я прапорщик, так, что честь вам отдавать, не намерен. Ещё раз извините – сказал он, густо краснея.
- Pardon! Я последнее время стал туговат на ухо, повторите, какого вы полка?
- Я с АБВГДЕЁЖЗИКЛМН…Яйского краснознамённого, ордена Ленина, III степени медали за «За Отвагу» и Знака Качества гусарского полка.
Ключенций опять не понял, но спросил:
- А где ваш полк расквартирован?
- А вы что, не знаете? Эге, Вы, нечего сказать! А ведь ещё в гвардии служили, а ещё в столице проживаете – Баргамузников явно обиделся.
- Да нет такого полка! – убеждённо сказал я.
- А вы почём знаете, святой отец?
- А я, сын мой, прежде чем от мира отрешиться, тоже, почитай двадцать лет, в гвардии прослужил. Мы с Ключенцием в одном полку были.
- Отец Пафнутий! Вы?! В гвардии?!!! Вот сюрприз! Что ж вы раньше-то молчали? Мы уже которые сутки едем, а я ничего не знал. Так вы с Ключенцием сослуживцы?
- Так точно-с.
- И в каких сражениях, скажи, изволили бывать?
- В сражениях бывать не приходилось. Мы больше сотрудничали по интендантской части – я совсем смутился и выразительно взглянул на Ключенция. Тот пришёл на выручку:
- Смею вас заверить, господин Баргамузников, что мы ревностно несли охрану иденных государственных бумаг и, именно, за нашу безупречную добросовестность недоброжелатели строили нам козни, и вынудили нас подать в отставку.
- А вот я бывал в сражениях, и не раз! Вы, наверное, обратили внимание, что у меня только один ус? А где же второй, спросите вы. А я, лукаво подмигнув, расскажу вам историю, которая связана с этим.
Мы невольно затаили дыхание.
- Это случилось при осаде Эрзерума. Однажды (не помню уже, которого числа) взвод гусар, которым я командовал, совершал передислокацию. Мне было предписано перекрыть дорогу, по которой должна была проследовать на осаждённый Эрзерум конная турецкая дивизия, вступить с этой дивизией в бой, задержать её до подхода наших частей. Ну, только прибыли мы на место, глядь, на горизонте облако пыли поднимается и валит сила несметная турецкая. Все янычары на …. лошадях. Морды сытые, ехидные, каждый вооружён до зубов. Впереди паша ихний на каком-то чудище трёхглавом гарцует, гранатомётом как спичкой поигрывает. Я на своих гусар смотрю, надобно сказать вам, что все они были богатыри, как на подбор. А было нас всего, как я уже говорил, десять человек. А их, торков, цельная дивизия, то есть, нет, две дивизии, следом ещё израильские наймиты с артиллерией шли. Я командую молодцам своим – «Шашки наголо! За Веру! За Царя! За Отечество! Ура!». И понеслись мы во весь аллюр наперерез неприятелю.
- Так ведь силы неравные – не выдержал я.
- То-то и оно, святой отец. Македонский в одиночку, мир завоевал. А мы десять – что нам дивизия. Ну, мчимся мы, аж дух захватывает. Всё ближе и ближе их свирепые рожи. Всё ближе пропитанный конским потом и навозом красный флаг с серпом и звездой, всё ближе их лысый знаменосец с бородкой, постриженной a la русский интеллигент. Я вижу, как он с ласковой весёлостью щурится на меня, и вдруг показывает мне язык. «Ах ты, лысый инородец, – думаю. Вот ужо я тебя сабелькой до пупа разрублю». Да, чуть не забыл! Надобно вам сказать, господа, что в моём взводе был один штатский, весьма знаменитая личность. Писатель. Причём великий писатель. Как вы думаете кто?
- Кто? – спросили мы с Ключенцием хором.
- Не поверите – сам Гоголь!
- Не может быть! – воскликнули мы, – неужели сам Гоголь!
- Да-да. Как он к нам попал? – спросите вы. А он вместе с русской армией отправился под Эрзерум войну посмотреть. Солдаты его очень любили, берегли. Дальше походной кухни не отпускали. Рассказывали всякие фронтовые истории, а он эту похабщину в свою книжку записывал. И всё, понимаешь, на месте ему не сидится. Всё на передовую рвался. Я его и так, и эдак отговаривал, мол, ваше сиятельство вы в тылу нужнее. У вас – талант. Вы – гений! Ваше божественное предназначение Славу России приумножать, а не под пулями ходить. Это мы, черви земляные, на фронте сабельками помашем, так как ничего другого делать не умеем. Голубчик, поберегите себя ради искусства! Нет, не слушал он меня, словно вожжа ему под хвост попала, - «Желаю в сражении поучаствовать». И всё тут. «Не имею, мол, права писать про то, как солдатушки гибнут по чужим рассказам да по газетным статейкам. Я непременно должен увидеть и описать. Пустите, господин прапорщик меня в атаку!». И уговорил таки! Это же Лермонтов – он кого хочешь уговорит. Вот и оформил я его к нам во взвод политруком – а что делать?
И вот, когда мы помчались навстречу туркам, этот самый Гоголь находился среди нас. К седлу его лошади была приторочена чернильница, а на конской шее приспособлена бумага. И этот виртуоз на полном скаку, не обращая внимания на разрывы гранат, что-то лихорадочно записывал. Ну, я на всём скаку приблизился к знаменосцу, вот уже саблей замахнул, как вдруг увидел, что возле Гоголя суетится какой-то янычар с большим ятаганом. Вот он то с одного боку зайдёт, то с другого, всё примеривается, как бы эдак сподручнее погубить художника. Наш гений да точно увлёкся, что и не видит опасность. Знай себе, пописывает. Ну, я разворачиваюсь, вихрем подлетаю к этому янычару и говорю: «Так, мол, и так, басурман недобитый, ты на кого руку поднять задумал, сукин сын?! Ты хоть знаешь, кто перед тобой? Это же ПОЭТ! Человек образованный, литературный. Книжки там всякие пишет. А ты их даже не читаешь! Глупый янычар!». Но он даже не дослушал и коварно отрубил мой ус своим разбойничьим ятаганом.
- Надеюсь, вы наказали этого эрзерумского цирюльника? – спросил Ключенций.
- К сожалению, нет. Этот прохвост вовремя ретировался. Но, зато, самое главное, что Гоголь остался жив. Так как удар, предназначавшийся ему, принял на себя я и с тех пор у меня на губе плешь-с. Ну, а турецкие дивизии разогнали довольно быстро, ещё до подхода наших танков и не потеряли ни одного человека убитым. За этот бой я был представлен к Георгию I – ой степени. Правда, его у меня уже нет. Когда отмечали победу русского оружия, то этот орден, в Тифлисе в одном кабаке, целовальнику заложил, да так и забыл про него. А благодарный Салтыков- Щедрин, которому я спас жизнь, написал книгу «Путешествие в Арзрум», которую посвятил вашему покорному слуге.
- Но ведь «Путешествие в Арзрум» написал Александр Сергеевич- Пушкин – робко вставил я.
- Тьфу! Не Салтыков- Щедрин, а Гоголь, - сказал Баргамузников, пропуская мимо ушей моё замечание, - И всё-таки, господа, сердце кровью обливается, когда подумаешь, сколько голов мы положили в Крымскую компанию. И всё коту под хвост. И - Севастополь сдали, и мир подписали унизительный. А ведь кровь пролилась и изобильно-с. Мать твою так!!! Одна утеха – Гоголь, благодаря мне остался жив.
- Как! Причём здесь Крымская компания?! Вы же говорили, что это произошло при осаде Эрзурума – воскликнул я.
Баргамузников густо покраснел и внезапно перешёл на турецкий язык.
- Ха! Прекрасное произношение – сказал Ключенций, – Вы в каком университете изволили язык изучать?
- Моим университетом был турецкий плен.
- Как?! Вы были в турецком плену?
- Да, бросало шапку по морю – тяжело вздохнул Баргамузников.
- Расскажите, расскажите, как все было! – наперебой закричали мы.
- Да что тут рассказывать. Это опять же при осаде Эрзерума произошло

Карл Керосинов НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ ДОПОДЛИННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ ОБ ЮНОШЕ ПЕТРЕ

Карл Керосинов
НЕКОТОРЫМ ОБРАЗОМ ДОПОДЛИННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ ОБ ЮНОШЕ ПЕТРЕ



Как бывалоча Клюйнер - то говаривал, что де стена кухóнная, где юноша Пётр обнакновенно за обедом некогда восседал, клеёнкой позанавешана была. А то!.. Вестимо дело, кады он, особливее всего, щами обедывал, так капуста там некоторая пятна всё масляные по стенке то всей эдак водружала. Неспособством тому клеёнка и служила.
С когда-то прошедших времян, des concombres, отличных форм разных содержит Пётр всё, вследствие примерно долговременного прилежания усидливого, к поеданию обращённого, тающую коллекцию, обширную тучно. О..! Сам солил. И под маринадом!!! Искусства сего, ныне утраченного, пара-тройка банок доброй трёх - пятилетней выдержки отменной, примером себя являют. Пётр на это: «Сам – говорит – потребляю, привычный бо человек к этому есть, потому как непривычного то и пронесёт наипренепременнейше!!». Маринаду вот только нет, извели-с! Винища же, самолично петровского квашения, propriété gustatives aigres бывывали самого бонтонного surа . Клюйнер употребивши оное быв, дырой преизряднейшей себя объявил атмосферы.
А у стенки давешней, кислятины выдающейся кинище Петром заведено. Мухи белые по экрану преогромнейшими стадами шебаршат. А кинище меж сими мухами мелькает такой отборной закиси, что и описать никоем образом невозможно. «Ядрёный – говорит Пётр – фильмец!».
Супротив эдакой вот напасти модусы многоразличные, из тайного своего существования к Екзистенции могущие выведенными быть, имеются. Как, к примеру, в обществе водится, от веку, сей предмет спекталировать? А-а?! А положено при сём в опочивальне, будуаре, алькове эдаком возлежать вольготно, истомы сладостной исполненным или на тверди воздушной, посередь вод положенной. И чтоб бужеле с пуншами и грогами, там, разными пенилось, феерию играло пафосно. И чтоб ананас… О..! И когда вот кругом кокотки с гризетками канканируют, а во рту от провизии деликатной кунштюки невиданных траекторий непрерывно приключаются, подобная кислища пикантом проименована будет.
По Петра же обыкновению, обычаи сии вздором трактуются. Прилично у Петра, у стенки означенной, из угла с табурета то кинище зреть. Табурет оный, конституцию зело тряскую обнаружащий, особливо, если вы мужчина дородный, в щель простора, узости феноменальной, меж столом и стенкой помещённым, Петром, быть определён. Посему восседать на нём, деликатности всей наличностью обладаючи подобает, ежели, даже ягодиц лукавым гвоздём прободение случиться ангажементом к тому не побрезгует. Тако и сиди, аки кол осиновый проглотил, ибо трона сего членов разъустроения поводом, дерзновение имеешь выступить. Казусом сия позиция чревата, котёл, бо, газовый величины преизрядной и ветхости же наипримечательнейшей в критские сии лабиринты неизвестного рода методой помещённым случай быть имеет. Кран его, презело от тлена и мух бесчинства степени выдающейся траченный, тряпкой бабкиной к основанию своему, неким образом, прикрученный, выражаясь фигурально: неистовства газового обуздания гарантом представительствовать поставлен. Сциллой с Харибдою, в одной персоне пред щелью той табуретною путешественнику явлен, особливо, ежели оный дородностью славен. «Ты, Фруляля, это самое того, - Пётр говорит – коленом не задень, а то взлетим все, так сказать».
Сим модусом и сидим статуарно, Харибды той газовой страха только и опосредством, поелику разъустроения устоев сего табурета, его же оная и удерживает. А под седалищем, на жёстко-гладкой тверди, гвоздями обильной, основанным, портками суконными проложенным, чего зуд пренесноснейший, за сим воспоследовавший, питание свое к существованию имеет, словно бы клопов превеликого множества копошение неустанное, с укушениями злонамеренными места сего, место имеет. Пётр же, кислищу услащая: «Такой ядрёный – говорит – фильмец».

Редакция выражает полнейшее согласие с автором сумевшим так точно и не посредственно запечатлеть такого матёрого человечища. От себя лишь добавим...а легендарное Петровское свингование, вошедшее в научный арсенал крабологии и ставшеее там основополагающим термином, а писание на стекле переполненного электропоезда литер Х и У, феерическое обоняние шубы, которое , впрочем наш адресат категорически отрицает, что естественно не имеет никакого значения...

Неукротимая Локтющенковщина

ЛОКТЮЩЕНКОВЩИНА (неукротимая)

Апология Пафнутия на педсовете


Изучение всякой проблемной ситуации невозможно без рассмотрения обстоятельств, данную ситуацию формирующих. В свою очередь, рассмотрение вышеупомянутых обстоятельств невозможно без определения первопричины данных обстоятельств. Данные же первопричины в связи с формированием цепи некоторых обстоятельств и причин становятся недостижимыми для нахождения, как и нахождение самой наипервейшей первопричины. Посему изучение данной проблемной ситуации уходит в сторону бесконечных поисков первопричины и становится невозможным. ( В зале шум, возгласы: « Прекратить! ». Пафнутий достаёт из кармана колокольчик, звонит и говорит: « Попрошу минуточку внимания»).
Если же пойти по второму пути, а именно принять за первопричину одну из формирующих данную цепь обстоятельств причину, то, таком случае, изучение проблемной ситуации теряет свою абсолютную объективность. На основании вышеизложенного перед нами возникает дилемма, разрешить которую способно лишь утверждение, что всякое изучение любой проблемной ситуации является делом абсолютно бесперспективным.


ВИРШИ (между одами промежуток лет в 10)
Ода Пушкину

Убили Пушкина, -
И нас, наверное, когда-нибудь убьют,
И над могилой нашей бренной
Слепцы нам Лазаря споют.

Когда-то все мы были чисты,
Но время шло, и день за днём
Невинны души наши быстро
Отяготилися грехом.

Нет! Он не умер!
Всё вернётся к той первозданной красоте.
Под стягом Пушкина народы
Идут к всемирной чистоте!

Ода водке

Я восхваляю Водку – питие богов
Не пьянства ради, – ради просвещения.
Веди, веди нас, озарение,
В чертоги выспренних основ!

В фиалы огненный нектар разлив,
И возлежа на пиршестве, богам подстать,
Мы в храме Истины среди олив
Потщимся бренность бытия познать.
Отрадно мне, что Водка есть на свете!
Пусть притекают к ней и стар, и малы дети.
Печали сгинут все в чистилище спиртном,
И разум воспарит во храме неземном.

Не пью я Водку, я её пою!
Пою, что значит «воспеваю»!
Я лирой всех благословляю
Под пенье музы Водку жрать.

Жрать – сиречь жертвовать богам,
Что на Олимпе обитают.
С богами Водку мы, вкушая,
Бессмертия дерзнём взыскать.


До того, как я умер (это текст песни,запись которой ищется написан под влиянием Гаркушинского "Если меня убьют" )

Одному палачу муха испачкала ноги.
Танки вошли в Тель-Авив, горят синагоги.
Но палачу ног не жаль, он муху помилует,
А в это время солдаты еврейку насилуют.
Её я люблю и повешусь во имя Амура,
Но помните все, что я жил до того, когда умер.
(текст куплета отсутствует, редакция приводит его по памяти
Я слышу движение тонких эстетов толпы:
Они собираются нами украсить столбы.
Мечтал быть повешенным я,
Но висеть будешь ты.
на рынке цыган был застрелен ментами из МУРа,
Но помните все, что он жил до того когда умер.)


Сопли чужие висят на моём пиджаке.
Чужие матросы плывут в моём парике (по реке).
Чужой Петербург меня съел и чужая жена.
В постели чужой я лежу, мне Сибирь лишь мила.
Там жёлтый китаец тонул в чёрных водах Амура,
Но помните все, что он жил до того, когда умер.

А в Токио – песни, свобода и гейши танцуют,
Едят сухофрукты, а я – советский разведчик.
Император скончался, я буду расстрелян народом,
А дома в Москве мне заменят автоответчик.
Палач уж на пенсии, звали его Накамура,
Но помнит ли он, что я жил до того, когда умер.

Клю-арт

Редакция с удовольствием представляет, читателям два живописно-графических произведения полковника Ключенция выставленных недавно на аукционе «Кристи»и успешно там реализованных. Первое названное «Лошадь с усиками» является одним из сотни работ с аналогичным названием. Примечательны сюжет и техника исполнения. В качестве модели выступает левый носок мастера, тщательно скомканный, обведенный и заполненный краскомассой, образующей живописное изображение по обе стороны границы местоположения носка.

Вторая картина «Велолайка со всадником» изображает один из снов заслуженного художника.

Произведения Дмитрия Васильевича Графинова Поэта

Редакция журнала с огромным удовольствием представляет самому широкому читательскому кругу произведения выдающегося крабьего стихотворца Дмитрия Васильевича Графинова. Д.В. Графинов (литературный псевдоним Ключенция) известен не только как композитор, глава издательства «Сент-Клю» автор устных крабосовских трактатов, «Крабабабла», создателя особого стиля живописи, но так же и тем, что есть самое важное, как например, сушка носок и ботинок в рукосушильной машине Лувра, во главе очереди из множества копошащихся французов, разбитие вдребезги суповой тарелки путем одномоментной бомбардировки покойной килограммовыми сильноплюсовыми очками, извиненение перед инвалидом-колясочником, оказавшимся грудой международных чемоданов, расспрашивание дороги у пастуха, оказавшимся коровой, вливание щей в церковно-приходской умывальник, отымание у француза коврижки, если не самого круассана с немедленным принесением пардона, вычерпывание дуршлагом пустого ведра и еще великое множество прочих достижений, наглядно демонстрирующих высочайший, искрящий биллионами штукощук в час, уровень представляемых произведений из стихотворного сборника «Гущи щищ».

* * *


Вот щучки пищу ищут
И рыщут в камышах.
А пташки в чащах свищут
И шишку шалушат.
Шушукают старушки,
Бумажкою шурша,
И копошатся мушки,
В какашках шебурша.


* * *

Несравненная Жоржета,
Проворкуйте в реверансе,
Как в парижском будуаре
Вас кадрил мсье Жоржу.

Подкрадусь к Вам, куртуазно,
Приседая в монплизире,
И под трель аккордеона
Вас в кадрили закружу.

* * *
Националистическое стихотворение

Татарину – конину,
Тунгусу – оленину,
Свинину – армянину,
Мордвину – осетрину,
Албанцу бы – баранину,
Еврею – щуки жареной,
Голландцу – индюшатину,
Туркмену – верблюжатину,
Французу бы – арбуза,
Индусу– кукурузу,
Малайцу бы – банана,
Цыгану – таракана,
Чувашу – простоквашу,
Удмурту – манной каши,
Китайцу – разной дряни,
Нанайцу – хрен в сметане,
А русскому – вкусного пирога с капустою.


* * *

Ёк таньга бюльбюль конина
Кыш балда урюк карга
Калдыбай курдюк свинина
Кочерга елдын башка


Антиобщественное стихотворение

Я смотрю на звёзды – синий небосклон,
Каловыми массами пачкаю газон.
Лейтенант милиции отдаёт мне честь;
Я ему шепчу, начальник, мол, бумажка есть?

Он меня не слышит – прóтокол строчит,
Говорит по рации и в свисток свистит.
Я тогда ручищами лейтенанта взял,
Как бумажку скомкал и чуть-чуть помял.

Вытер я им попу и швырнул в кювет.
Застегнул подтяжки и надел берет.
Где-то под кустами рация хрипит,
Под луной кокарда на ветвях блестит.

А мораль такая – какай тут и там
Детворе на радость и назло ментам!!!
Случай в метрополитене (Гегельянские куплеты)

Случай в метрополитене. Дубль 1 (тезис)
Посвящается Амфрулинию Керосинову
Я стоял в вагоне метрополитена,
A старушка слева шоколадку ела.
Аппетитно чавкая, шоколадку ела.
Вот как! Вот как! Шоколадку ела.

А я всю дорогу шипунки пускал,
Сероводородом воздух отравлял.
За старушкой, хитро щурясь, наблюдал
Вот как! Вот как! Воздух отравлял!

Но старушка слева до конца сидела,
С наслаждением, чмокая, шоколадку ела.
Даже не поморщилась и не пересела.
Вот как! Вот как! Шоколадку съела!

Случай в метрополитене. Дубль 2 (антитезис)
Посвящается Карлу Керосинову
Раз в вагоне метрополитена я сидел,
Всю дорогу с удовольствием шоколадку ел.
Аппетитно чавкая, шоколадку ел.
Вот как! Вот как! Шоколадку ел.
А старушка слева шипунки пускала
Сероводородом воздух отравляла
И за мною, хитро щурясь, наблюдала.
Вот как! Вот как! Воздух отравляла!

Я, назло старушке, до конца сидел,
С наслаждением, чмокая, шоколадку ел.
Даже не поморщился и не пересел.
Вот как! Вот как! Шоколадку съел!

Случай в метрополитене. Дубль 3(снятие)
Посвящается Амфрулинию и Карлу Керосиновым

Раз в вагоне метрополитена я сидел,
Шипунки пуская, шоколадку ел.
Аппетитно чавкая, шоколадку ел.
Вот как! Вот как! Шоколадку съел!


* * *

В гущах щищ хрящи ищи,
Да клешнищами - тащи!


Примечания редакции
Редакция считает своим долгом внести некоторую ясность относительно довольно-таки щекотливого вопроса. Дело в том, что для определённого рода читателей, как правило, неущученных и оттого профанирующих, всё чаще слышатся упреки в адрес крабо-литературы из-за, так называемой, «экскриментарности» или, так сказать, «копромании» последней. Некоторые из них, недалёкие заносчивые снобы строят, когда встаёт этот вопрос, брюзгливые мины, относят телефонные трубки от уха, и всячески демонстрируют в высшей степени губошлёпское поведение, не подозревая о своем подлинном месте в природе вещей. Они изволят думать, что не обязаны «разбираться в сортах дерьма», полагая себе в то же время, что, поблёскивающее инеем, замерзшее дерьмо, ни более, ни менее – бриллиант. Однако, при ближайшем рассмотрении, всё это оказывается банальным акрабатическим заблуждением.
В действительности, т.н. «экскриментация» в крабологическом и крабософском контексте выступает ничем иным, как аналогом логарифмической или интегральной функции в какой-нибудь алгебре. Потому сам термин «какашки» не менее основателен и значим чем деление на шкале логорифмической линейки.
При этом следует проводить строгое отличие «говен» от какашек». Куча т.н. «говна» - есть просто кусок отработанной, в ходе некого определённого процесса, материи, без всякого определенного оформления, протяженности, познавательно-воспитательного значения и семантической нагрузки, потому не стоящий никакого научного внимания.
«Какашки» это категория, или непременное условие заданности, как мухости, так и всей последующей крабатической цепи мухость – курость –щукость – крабость в каждом конкретном случае. В отличие от локальной бесформенности «говен», они имеют протяженность, охарактеризованную различными радиусами кривизны, содержащими в себе элементы когнитивно-семантического комплекса. Таким образом, это практически чистый знак проекции негативной сингулярности, выражающий её условия заданности и процессуальную интенсивность. Наличествование суммы какашечных множеств на условленной площади образуют текст, проясняющий суть процесса и его интенциональность. Прочтение осуществляется крабушкой спонтанно, путём попадания в тело знака левой опорной конечностью. Крабология считает, что именно какосемантика лежит в основе клинописи, иероглифического письма и всяческих геброшрифтов.